Отделение физики существовало уже в созданном в 1724 году Университете при Академии наук в Петербурге. Преподавали там профессора, приглашенные из Германии, а с 1748 года, после принятия нового устава Академии наук — и местные (в частности, М. В. Ломоносов), однако во второй половине XVIII века университет был закрыт.

Во вновь открытом университете с самого начала было организовано физико-математическое отделение — одно из самых многочисленных как по числу студентов, так и преподавателей. Во второй половине XIX века физико-математическое отделение стало признанным научным и образовательным центром общероссийского и мирового масштаба.

Д. С. Рождественский инициировал радикальную реформу преподавания на факультете. Общие курсы по физике и математике должны были читаться не пять лет, как это было ранее, а первые три, затем же их место занимали спецкурсы, на которых студенты обучались конкретным приложениям полученных ранее общих знаний. Такая система легла в основу обучения большинства физиков в университетах страны и сохраняется по сей день.

Физический факультет был создан приказом ректора Ленинградского государственного университета № 191 от 14 апреля 1933 года.

Петербургская школа теоретической физики
Наука — уже несколько веков занятие коллективное, добиться выдающихся результатов в одиночку довольно сложно. Большая часть исследователей принадлежит к той или иной научной школе — сообществу ученых, объединенных научным стилем, интересами и местом работы. Теоретическая физика не является исключением, и многие научные школы физиков-теоретиков приобретают мировую известность: как, например, школа Нильса Бора в Копенгагене, Макса Борна в Геттингене, Джона Уилера в Принстоне или Льва Ландау в Москве. Школа Ландау является, по мнению многих, самой известной научной школой теоретиков в Советском Союзе, к ней принадлежат сотни, если не тысячи, работающих ученых, о жизни и творчестве Ландау и его сотрудников написаны десятки книг. Не так на слуху, однако, тот факт, что изначально Ландау учился на физфаке ЛГУ, а физико-технический институт хотел организовать в Ленинграде.

Как в Петербурге появилась современная теоретическая физика, кто был основателем петербургской научной школы, каков ее вклад в мировую науку и что с ней произошло потом — на эти и многие другие вопросы мы постараемся дать ответ в этой небольшой статье.

Введение
Прежде всего стоит заметить, что разделение физики на теоретическую и экспериментальную произошло достаточно поздно: лишь в конце 19 века. Даже в первой четверти XX века многие видные ученые отказывались признавать это разделение: к примеру, основатель матричной механики Вернеру Гейзенбергу провалился на докторском экзамене у знаменитого экспериментатора Вина, спасло его лишь заступничество его руководителя Зоммерфельда. Юного Владимира Фока, чье имя носит нынче НИИ Физики, при устройстве на работу в Оптический институт его директор Рождественский включил в группу экспериментаторов, считая, что «каждый теоретик должен вначале поработать руками», но изменил мнение после того, как получил от Фока неожиданно твердый отказ.

По этой причине практически все физики в России в конце XIX — начале XX века занимались экспериментальной работой. Среди исключений можно отметить теорию сплошных сред, которой в Москве занимались Н. А. Умов и Н. Е. Жуковский, и теоретическую механику, которой в Петербурге занимались, к примеру, М. В. Остроградский, П. Л. Чебышев и А. М. Ляпунов.

Теоретическую механику принято причислять к разделам математики, и петербургская научная школа поэтому была школой исключительно математической. Видные петербургские физики, такие, к примеру, как О. Д. Хвольсон и И. И. Боргман, занимались только экспериментами. Кроме того, финансирование физики было весьма скромным. Л. А. Арцимович писал: «В 1900 году всех известных физиков России можно было усадить на одном диване, а сумма средств, расходовавшихся в нашей стране на физические исследования, была во много раз меньше, чем расходы на содержание конюшен дворцового ведомства». В конце XIX века бытовало мнение, что физика как наука в целом закончена, и остались лишь мелкие уточнения существующих теорий. Ситуация начала меняться только после начала квантовой и релятивистской революции, показавших миру, что наше понимание природы еще очень далеко от совершенства.

Обе новых науки — квантовая теория и теория относительности — появились в Петербурге с приездом молодого голландского физика Пауля Эренфеста

Как все началось
Пауль Эренфест родился в 1880 году. Начал свою учебу он в Венском университете, где слушал лекции Маха и Больцмана (под руководством которого позже защитил докторскую диссертацию). Эренфест продолжил образование в Геттингенском университете, где встретил свою будущую жену, Татьяну Афанасьеву, проходившую там стажировку. В то же время он познакомился с Абрамом Иоффе — молодым петербургским физиком, работавшим там под началом Рентгена. В 1907 году Эренфест с женой переехал в Петербург, где организовал домашний семинар по теоретической физике. Этот семинар стал точкой притяжения всех молодых петербургских ученых и студентов, интересовавшихся теоретической физикой. Среди них были Д. Рождественский, В. Бурсиан, Ю. Крутков, и Я. Френкель, а также математики А. Фридман и Я. Тамаркин. Все они и многие другие, кто посещал «Kruschok» (как называл его сам Эренфест) затем стали видными учеными в Ленинграде: настолько сильно было влияние научного стиля Эренфеста — проницательного и вдумчивого критика физических теорий.

Самому же Эренфесту с карьерой в тогдашнем Петербурге не повезло: за пять лет он не сумел получить профессорское место ни в одном университете, и в 1912 году уехал в Лейден, где по приглашению Лоренца занял пост заведующего кафедрой теоретической физики.

Впереди — Д. С. Рождественский, за ним сидят (слева направо): П. Эренфест, Г. Г. Вейхардт, Г. П. Перлиц, Т. А. Афанасьева-Эренфест; за ними стоят (слева направо): В. Р. Бурсиан, А. Ф. Иоффе, Ю. А. Крутков, В. М. Чулановский, Л. Д. Исаков, А. А. Добиаш, Я. Р. Шмидт, К. К. Баумгарт. 1912 год

Впереди — Д. С. Рождественский, за ним сидят (слева направо): П. Эренфест, Г. Г. Вейхардт, Г. П. Перлиц, Т. А. Афанасьева-Эренфест; за ними стоят (слева направо): В. Р. Бурсиан, А. Ф. Иоффе, Ю. А. Крутков, В. М. Чулановский, Л. Д. Исаков, А. А. Добиаш, Я. Р. Шмидт, К. К. Баумгарт. 1912 год

Одной из основных научных задач Эренфеста в петербургские годы был анализ недавно появившейся теории относительности. Так, в 1909 году он опубликовал работу «Равномерное вращательное движение твердых тел и теория относительности», в которой сформулировал парадокс вращающегося диска, сыгравший важную роль при создании общей теории относительности. Эренфест сумел увлечь теорией относительности и своих учеников, один из которых, Александр Фридман, в дальнейшем стал основателем релятивистской космологии.

Фридман и ошибка Эйнштейна
Александр Александрович родился в 1888 году в Петербурге. Закончив математическое отделение физико-математического факультета Петербургского университета, начал работу в Аэрологической обсерватории. Динамическая метеорология, которой занимался Фридман, основывается на уравнениях Навье-Стокса: системе нелинейных уравнений в частных производных. Неудивительно поэтому, что Фридман проявил живой интерес к общей теории относительности Эйнштейна, уравнения которой относятся к тому же классу

Сам Эйнштейн в то время предполагал, что вселенная должна описываться статическим решением его уравнений — допущение об эволюции вселенной, по его мнению, открывало слишком много возможностей для спекуляций. Для того, чтобы найти такое решение, Эйнштейну пришлось ввести в свои уравнения дополнительный параметр: космологическую постоянную, при помощи которой ему удалось уравновесить гравитационное притяжение материи. В 1922 году Фридман опубликовал работу «О кривизне пространства», в которой показал, что это равновесие неустойчиво и достигается подгонкой параметров, без которой однородная изотропная вселенная неизбежно обязана расширяться или сжиматься.

Эйнштейн поначалу отнесся к результатам Фридмана скептически, опубликовав краткую и довольно резкую заметку, начинавшуюся со слов «Результаты г-на Фридмана представляются мне подозрительными». К счастью, в то время еще один ученик Эренфеста, Юрий Александрович Крутков, стал первым среди советских физиков получателем стипендии Рокфеллеровского фонда и в 1922—1923 годах налаживал связи с физиками Германии и Голландии в заграничной поездке. В гостях у Эренфеста Крутков встретился с Эйнштейном, где убедил последнего в правоте Фридмана: «Победил Эйнштейна в споре о Фридмане. Честь Петрограда спасена!» — писал он.

Ободренный успехом, Фридман продолжил свои занятия общей теорией относительности. Вместе с В. Фредериксом он подготовил учебник по тензорному анализу и научно-популярную книгу «Мир как пространство и время», однако его научной карьере не суждено было продлиться долго. В августе 1925 года, возвращаясь из отпуска, он заразился брюшным тифом, который не смогли вовремя диагностировать врачи, и 16 сентября скончался.

Интересы же самого Круткова под влиянием того же Эренфеста со студенческих лет лежали в области квантовой теории. С конца 10-х годов он занимался теорией адиабатических инвариантов — предтечей квантовой механики, на которую в то время возлагались большие надежды. После создания квантовой механики, однако, теория адиабатических инвариантов потеряла свою актуальность, и Крутков начал все более тяготеть к аналитической и статистической механике и теории сплошных сред. По этим дисциплинам он читал лекционные курсы на физфаке ЛГУ, пользовавшиеся большим успехом у студентов, среди которых был и Владимир Фок.

Фок Владимир Александрович появился на свет в 1898 году в дворянской семье, принадлежащей к обрусевшему роду шотландско-голландского происхождения. В 13 лет Фок начал терять слух и в последующие годы практически полностью оглох.

Закончив реальное училище в 1916 году, Фок, как и Фридман, поступил на математическое отделение Университета, но в ходе учебы решил пойти добровольцем в армию. Отучившись на артиллериста, он в течение полугода находился на Румынском фронте и в начале 1918 года был демобилизован. Восстановившись в университете, он одновременно с учебой устроился лаборантом в только что созданный Д. С. Рождественским Оптический институт. В январе 1920 года на базе ГОИ была создана атомная комиссия, целью которой было изучение и решение проблем атомов и объединение учёных старшего и младшего поколений. Фок, формально не входя в комиссию, выполнял некоторые поручения Д. С. Рождественского, и был включён им в число тех, кто получал так называемый «атомный паёк».

Первые работы Фока, таким образом, были посвящены оптике и квантовой теории. По поручению Рождественского Фок прокомментировал статью о дифракции В. Игнатовского — петербургского оптика, известного тем, что он первым вывел преобразования Лоренца из теоретико-групповых соображений. Совместно с Ю. Крутковым Фок опубликовал несколько работ об адиабатических инвариантах, а затем переключился на только что созданную квантовую механику. Работы Фока по квантовой механике отметил Э. Шрёдингер в предисловии к отдельному изданию своих статей. Они (в первую очередь, по словам самого Фока — работа о релятивистском аналоге уравнения Шредингера: уравнения Клейна-Фока-Гордона) послужили основанием для присуждения Фоку Рокфеллеровской стипендии в 1927—1928 году. В августе 1927 года Владимир Фок приехал в Гёттинген, где посещал лекции М. Борна по квантовой механике. В соавторстве с Борном Фок также написал несколько работ, а в дальнейшем многие годы состоял в переписке. Позднее Фок также познакомился с П. Дираком, Р. Курантом, Д. Гильбертом и Г. Вейлем.

Вернувшись в Ленинград, Фок посвятил несколько лет разработке математического аппарата квантовой механики: формализма чисел заполнения (пространство Фока, операторы рождения и уничтожения) и задачей многих тел (метод Хартри-Фока). Эти работы Фока быстро были замечены мировым и советским физическим сообществом, и в 1932 году Фока избрали академиком. Интересно, что Фок был избран академиком одновременно со Львом Ландау, в те годы совсем еще молодым человеком, который, однако, уже находился в зените славы.

Jazz Band
Лев Ландау родился в 1908 году и с детских лет проявил исключительные способности. В четырнадцатилетнем возрасте поступил в Бакинский университет, но через два года, в 1924 году, был переведен в Ленинградский. Еще через два года, в 1926 году, вышла его первая научная статья. Многолетний друг и коллега Ландау, Ю. Б. Румер, писал о студенческих годах Ландау так:

«В читальном зале библиотеки Ленинградского университета стоит восемнадцатилетний мальчик с прядью черных волос, спускающихся на высокий, красивый лоб. Он только что получил последний выпуск Annalen der Physik». Здесь он обнаруживает первую статью Шредингера по квантовой механике «Квантование как проблема собственных значений». Мальчик не отдает себе отчета в том, что наступает звездная минута его жизни и что этот момент предопределит все его будущее. Он не все понимает в прочитанной статье… Но все же «продирается» через эту статью, которая, по его признанию, произвела на него столь же ошеломляющее впечатление, как и первое знакомство с теорией относительности…"

Ландау был очарован возникающей квантовой механикой и хотел принять деятельное участие в ее создании. Учиться ей было не у кого — все осваивали ее одновременно. В такой обстановке выработался отличительный научный стиль Ландау: не признавать авторитетов и «толстых книг», до всего доходить самостоятельно, получать и публиковать результаты быстро, не тратя силы на наведение строгости и систематичности. В связке с Ландау часто упоминается имя Е. М. Лифшица: его многолетнего соавтора, который обращал мысли Ландау в удобочитаемые тексты. Однако в студенческие годы у Ландау была другая компания: «Джаз-банда», как называли ее участники. Друг к другу они обращались по прозвищам: Дау (Ландау), Джонни (Георгий Гамов), Димус (Дмитрий Иваненко) и Аббат (Матвей Бронштейн).

Вчетвером они провели всего несколько лет, на протяжении которых первые трое, в частности, написали знаменитую статью «Мировые константы и предельный переход», в которой указали на взаимосвязь различных физических теорий посредством фундаментальных констант, а Бронштейн придумал ее графическое представление, в видоизмененной форме известное ныне как «Куб физических теорий» или «Куб Зельманова»

Ландау и Гамов в конце двадцатых годов были в центре всеобщего внимания. Вместе они провели 1928−1931 годы за границей, куда были отправлены для продолжения образования. Ландау к тому времени уже прославился благодаря введению в квантовую механику понятия матрицы плотности, а Гамов за несколько месяцев в Геттингене решил проблему описания альфа-распада, чем сделал себе имя. По возвращении из заграничной командировки Ландау и Гамов, снискавшие еще большую известность в Европе, выступили инициаторами организации Института теоретической физики в Ленинграде. Фоку они предложили стать директором этого института, а сами рассчитывали занять посты руководителей отделов. Это предложение вызвало резкое неприятие у А. Ф. Иоффе, недовольного амбициозностью Ландау и скептически относившегося к его научным способностям. Ландау уехал из Ленинграда в Харьков, где основал Украинский физико-технический институт и проработал следующие несколько лет.

Международная конференция по теоретической физике в УФТИ, Харьков, 1934 год. Слева направо: Д. Д. Иваненко, Л. Розенфельд, Нильс Бор, Л. Д. Ландау, Я. И. Френкель, Р. Вильямс, И. Е. Тамм. Сзади за Таммом — В. А. Фок, за Розенфельдом — Ю. Б. Румер, четвертый справа на заднем плане — В. А. Амбарцумян
Международная конференция по теоретической физике в УФТИ, Харьков, 1934 год. Слева направо: Д. Д. Иваненко, Л. Розенфельд, Нильс Бор, Л. Д. Ландау, Я. И. Френкель, Р. Вильямс, И. Е. Тамм. Сзади за Таммом — В. А. Фок, за Розенфельдом — Ю. Б. Румер, четвертый справа на заднем плане — В. А. Амбарцумян
Туда же, в Харьков, Ландау звал и Эренфеста, желавшего оставить кафедру в Лейдене, и в 1932 году даже посетившего Харьков для того, чтобы принять решение. Эренфест писал Иоффе:

«О ком бы я основательно хотел поговорить с тобой: о Фоке, Ландау и Гамове. Эти трое, взятые вместе, составляют совершенно превосходный ансамбль физиков-теоретиков, обладающий ясностью и критичностью мышления (Ландау — Фок), изобретательностью (все трое), тщательно продуманными знаниями (Фок — Ландау), техникой расчетов (Фок!!!) и юношеской ударной силой…».
Иоффе без энтузиазма отнесся к мысли Эренфеста об объединении сил этих теоретиков в Харькове, и Эренфест вернулся в Нидерланды. Через год Эренфест покончил с собой на почве затяжной депрессии, вызванной ощущением собственной неспособности угнаться за современной теорфизикой.

Судьба Гамова, Иваненко и Бронштейна
Георгий Гамов, вместе с Фоком и Ландау избранный в Академию наук, также был разочарован неудачей ленинградских планов и начал искать возможности уехать за границу. Уехав представлять СССР на VII Сольвеевский конгресс в Брюсселе осенью 1933 года, он не вернулся и в конце концов обосновался в США, став из Георгия Джорджем и получив мировое признание как основоположник теории Большого взрыва.

Дмитрий Иваненко уехал вместе с Ландау в Харьков, через несколько лет вернулся в Ленинград, где продолжал заниматься теоретической физикой, но в 1935 году был арестован и выслан из Ленинграда, куда в дальнейшем не возвращался. Дальнейшая его карьера была связана с кафедрой теоретической физики МГУ, где он проработал более 50 лет, до конца жизни. Отношения с Ландау и Фоком у него со временем испортились, Ландау даже отвел ему самый низкий, пятый показатель в своей «Логарифмической классификации физиков» (в которой первое место с показателем 0.5 занимал Эйнштейн, а сам Ландау имел показатель 2), а Фок демонстративно выключал свой слуховой аппарат, когда на конференциях выступал Иваненко.

Судьба же Матвея Бронштейна сложилась наиболее трагично. Он одним из первых начал заниматься проблемой квантования гравитации — проблемой, не решенной до сих пор. В его диссертации «Квантование гравитационных волн» была построена квантовая теория линеаризованного гравитационного взаимодействия, а также выявлены идеологические проблемы, связанные с согласованием квантовой теории поля и общей теории относительности — например, проблема измеримости, заключающаяся в том, что расстояния, меньшие планковских, оказывается принципиально невозможно измерить в рамках ОТО+КТП. Кроме теории гравитации, за 10 лет научного творчества Бронштейн также успел позаниматься теорией космических лучей, полупроводников и внутреннего строения звезд и атомных ядер.

Матвей Бронштейн
Научную деятельность ему удавалось успешно совмещать не только с педагогической (его талант лектора очень ценили студенты, которым он читал курсы по статистической физике и теории ядра), но и с просветительской. Помимо научных статей, он написал несколько научно-популярных книг для детей: «Солнечное вещество», «Лучи Х» и «Изобретатели радиотелеграфа», а также множество научно-популярных статей.

На пике своего потенциала, в возрасте 31 года, Матвей Бронштейн был расстрелян по сфабрикованному обвинению, в 1957 году — реабилитирован.

Заключение
На основании всего вышеизложенного можно с уверенностью заявить, что теоретическая физика в Петербурге-Петрограде-Ленинграде совершила огромный скачок, всего за два десятилетия (1907−1927) развившись из пары ростков в раскидистое плодоносящее дерево. Благодаря зарубежным поездкам физики Ленинграда являлись полноправной частью мирового научного истеблишмента, состояли в переписке с величайшими теоретиками того времени, а некоторые из них и сами с полным основанием могут быть названы великими. Ощутимое количество результатов первостепенной важности, в первую очередь по квантовой механике, теории ядра и космологии, было получено ленинградскими физиками.

Так что же помешало Ленинграду стать новым Геттингеном? В первую очередь, как ни печально — политическая обстановка в СССР, в середине тридцатых накалившаяся настолько, что практически все герои этой статьи подвергались как минимум задержанию, многие — заключению или ссылке, а некоторые — расстрелу. Были расстреляны Матвей Бронштейн и Владимир Игнатовский, отбывали заключение Крутков, Бурсиан, Фредерикс, Румер и Ландау, был сослан Иваненко, дважды был задержан Фок. Даже те, кто избежал казни и тюрьмы, не чувствовали себя в безопасности: так, В. А. Фок, по воспоминаниям сына, тяжело переживал свое беспричинное задержание, и это не могло не отразиться на его научной продуктивности. Многие из них были репрессированы в рамках одного и того же дела: «Пулковского дела», в результате которого численность теоретиков на физическом факультете ЛГУ сократилась настолько, что потеряло смысл деление на кафедры.

Наконец, можно усмотреть и немалое влияние обстоятельств жизни многих основных фигур. Безвременная кончина А. Фридмана лишила Петроград одного из самых талантливых теоретиков того времени. Депрессия Эренфеста не дала ему объединить ведущих ленинградских физиков в начале тридцатых. Глухота В. А. Фока объясняет то, что у него почти не было прямых учеников — только в послевоенные годы у него появился хороший слуховой аппарат, сделавший возможным долгие беседы с ним. Сыграло свою роль и то, что во владении математикой очень мало кто из его студентов мог с ним сравняться, и зачастую он мог решить ту или иную задачу куда быстрее, чем кто-либо из потенциальных учеников.

Наконец, сыграли свою роль и организационные факторы. Что было бы, если бы П. Эренфест получил профессорское место в Петербурге, а не в Лейдене? Чем бы закончилось дело, если бы А. Ф. Иоффе не стал препятствовать созданию Института теоретической физики в Ленинграде? Возможно, он в считанные годы стал бы научным центром мирового уровня, а быть может — такой же мишенью для репрессий, как харьковский УФТИ или Пулковская обсерватория. Влияние и удельный вес научных организаций Москвы после революции с каждым годом все увеличивалось, и в послевоенные годы существующие в Ленинграде научные группы пытались наладить связь с какими-либо московскими центрами.

Последний сильный удар физфаку был нанесен при переезде в Петергоф: многие преподаватели отказались ездить в отдаленный пригород, многие абитуриенты начали предпочитать другие вузы, и связи со школами и другими научными центрами Ленинграда оказались ослаблены.

Подводя итог, можно было бы сказать, что теоретическая физика возникла и развивалась в Петербурге не «благодаря», а «вопреки», и до определенной степени продолжает существовать в таком режиме и поныне. Стоит ли отчаиваться в свете этого обстоятельства? Что ж, каждый волен сам отвечать на этот вопрос, однако та же история подсказывает, что уже многие столетия Петербург служит неплохим трамплином для ученых: от Ломоносова до Ландау и дальше. А если кому-то все же захочется здесь остаться, то можно быть уверенным: без работы здесь сидеть не придется, как не приходилось и нашим научным предкам, а духи этих предков, витающие в стенах физфака, будут временами приносить вдохновение.

На самом деле первый День физика состоялся в 1960 году. В чем причина заблуждения? По-видимому, в том, что следующий День физика как раз пришелся на очень яркое событие в жизни не только факультета, но и всей нашей страны – 12 апреля 1961 года, день полета в космос Юрия Гагарина.

Конечно же, студенты с огромным энтузиазмом встретили сообщение о полете Гагарина и в едином порыве пошли на Невский с демонстрацией с наспех написанными лозунгами и транспарантами. А вот это уже был криминал: не санкционированное высшими инстанциями шествие по Невскому. Оно хоть и патриотическое, но ведь не санкционированное… Как бы чего не вышло. Да и лозунги какие-то неправильные. Например: «Только в физике соль!» Добро бы еще в химии (незадолго перед этим прошел партийный пленум, посвященный развитию химической промышленности). В общем, большой был скандал, разбирательство в разных партийных и комсомольских инстанциях длилось не один месяц, но, кажется, дело ограничилось одними выговорами. И в памяти многих участников (не полета, а Дня физика) это событие и то, что с ним было связано, вытеснило воспоминания о первом Дне физика.

А что же первый День физика? Автор этой статьи совершенно уверен, что он состоялся годом раньше, так как именно в этом году он окончил Университет. День физика, конечно, святой день, но как его отмечать? Никаких традиций, разумеется, еще не было. Центральное событие дня было намечено на вечер. Был в то время на факультете театральный коллектив, который назывался полностью «Расширенная театральная студия имени Агнии Барто и Макса Планка», или аббревиатурой «РТС». Кстати, день рождения РТС пришелся на то же самое 12 апреля. Именно в этот день в 1958 году состоялась премьера первой пьесы, написанной небольшим талантливым коллективом студентов старших курсов физфака. Пьеса называлась «Чугунное и доски» и пользовалась громадным успехом. Заглавие пьесы было выдано, по версии авторов, компьютером (этаким огромным шкафом, напичканным тысячами электронных ламп) и никак не отражает ее содержания. В ней описывалось, как на физфак совершенно случайно попал пингвин (это такая птица, а не имя и не прозвище), и дальше шла целая сага о его жизни на факультете и о жизни факультета вообще. «Директором» РТС и ее главным и единственным режиссером был недавний выпускник физического факультета Миша Кислов.

На первом Дне физика ставилась уже вторая большая пьеса тех же авторов под названием «Абсолютный нуль». Авторы к этому времени успели окончить физфак, начали работать кто в НИИ, а кто на физфаке. Соответственно, повзрослели и герои. Здесь уже действовали наряду со студентами аспиранты, научные сотрудники. Пьеса представляла собой иронический детектив (хотя в то время еще не был изобретен этот жанр). С ее представлением тоже не обошлось без приключений. Была договоренность с Домом народного творчества (теперь там находится театр «Зазеркалье») о том, что они предоставляют физикам помещение. И вот уже в сам день спектакля вдруг выясняется, что там затеян ремонт и спектакль состояться не может. По-видимому, истинная причина отказа – опять то же самое «как бы чего не вышло, кто их знает, этих физиков». Надо отдать должное нашим организаторам: они проявили чудеса оперативности и сумели договориться с Домом культуры железнодорожников, и спектакль все же состоялся. Причем все решилось в последний момент, так что зрители съезжались на улицу Рубинштейна к назначенному первоначально адресу, где их встречали пикеты наших студентов и направляли на Лиговку, к месту спектакля.

Запомнился третий День физика. Он состоялся в Павловске, во дворце. Тогда он еще не был отреставрирован (это не тот случай, когда корпоративная вечеринка устраивается в царских апартаментах, все было вполне скромно). В это время как раз было принято решение правительства о переезде Университета в Старый Петергоф (всего Университета, целиком, причем физики должны были по плану переезжать первыми). «А раз такое дело – ответ уже готов: «С Васильевского острова, эх, в Старый Петергоф» – это уже слова из песни, которая исполнялась в небольшом представлении все той же РТС, сочиненном на злобу дня. Только что уж мелочиться? Ведь Петергоф совсем рядом с Ленинградом, ехать так ехать. И физики отправляются на Борнео. Разумеется, не обходится без приключений. Например, по пути у теоретиков опрокидывается баржа чернил (в ту пору мы еще не знали шариковых авторучек). Наконец прибыли. И началось. Прежде всего «младшего научного сотрудника сожрали свирепые тигры» (опять песня!), но постепенно все устаканилось. И под тлетворным влиянием местного населения физики начинают морально деградировать. Спектакль заканчивается страстным танго, исполняемым в самых минимальных купальниках и плавках. И как смотрелось после этого веселого безобразия выступление наших гостей, физиков из МГУ, показавших очень правильное представление о том, как московские физики покоряют целину, с патриотическими песнями и красным знаменем!

Но постепенно День физика начинает обрастать традициями. На физфаке появляются стройотряды, и каждый стройотряд показывает свое шоу. Затем были придуманы выборы мисс физика. Причем дело отнюдь не сводилось к банальному конкурсу красоты. Кандидатки должны были проявить много разных качеств, из коих далеко не последнюю роль играли остроумие и находчивость. И здесь, увы, иной раз в мисс физика избирался переодетый студент.

Новый этап в истории Дня физика начался в 1979 году, когда по инициативе, к величайшему сожалению ныне покойной, Ольги Петровны Зарубиной состоялся Chellenge cup – кубок вызова. Название происходит от серии матчей, которую проводили наши хоккеисты («любители») с канадскими профессионалами. В нашем Chellenge cup также состязаются любители-студенты и «профессионалы», т. е. преподаватели и сотрудники физфака, его выпускники. Программа состязания приблизительно соответствует обычной программе КВН. Например, конкурс- разминка: команды задают друг другу вопросы. Вот как, к примеру, уважаемый читатель ответит на такой вопрос: «Мог ли бы старый поляк Коперник сделаться новым русским?» (Правильный ответ приведен в конце статьи.) А где еще можно увидеть «борьбу сумо» в исполнении наиболее весомых профессоров физфака (форма одежды – памперсы), поболеть в спортивном конкурсе «Перетягивание деканата» (профессионалы и любители занимаются перетягиванием каната, к середине которого привязан декан, в то время Сергей Николаевич Манида), а послушать хор сурдопереводчиков? В общем, по единодушному мнению, именно Chellenge cup в последние годы стал главным действом Дня физика. А ответ на вопрос о Копернике таков: «Конечно, Коперник не мог стать новым русским, так как ни за что не согласился бы признать Землю недвижимостью».

«Шестидесятые годы на физфаке ЛГУ»

День физика и его юбилей
А.С. Благовещенский (студент 1955–1960 гг.,
кандидат физико-математических наук, доцент кафедры
высшей математики и математической физики физфака СПбГУ)

Впервые символ физического факультета появился в 1961 году на демонстрации на Дворцовой площади в честь полета Юрия Гагарина в космос.

“...атмосфера на факультете была абсолютно свободная, мы – дети оттепели. Как было в стране, пока не очень-то интересовались. Правда, запомнилось, как вышли на действительно стихийную демонстрацию в день полета Гагарина, несли флаги с «Ура! Да здравствует физика!» и с черной кошкой – нашей эмблемой. А потом узнали, что нашего парторга вызывали куда-то для объяснений по поводу этой кошки. Было смешно…”

«Шестидесятые годы на физфаке ЛГУ»

Воспоминание о моей жизни на физфаке ЛГУ.
Елена Чистова (Чугреева) (студентка 1958–1964 гг.)

«…Вечером по общаге разнеслась весть: в нашей стране в космос запущен космический корабль с человеком на борту. Многие тут же ринулись через мост Строителей на факультет. Откуда-то появились листы ватмана и краски. Умельцы изготовили плакаты с изображением символа факультета – черной кошки, ракеты и надписями типа: «Все там будем!».

Народу все прибывало, и кто-то предложил пойти на Невский. Несмотря на уговоры преподавателей и представителей парткома не ходить, колонна студентов с изготовленными плакатами двинулась на Невский. Дошла ли она, не помню. Но помню, что на следующий день «в буржуазной прессе на Западе», в Хельсинки, появилась статья об этом шествии с фото черной кошки и плакатом «Все там будем!», преподнесшей его как желание молодежи вырваться из СССР куда угодно, хоть к черту на рога. Но самое страшное, что в кадры объективов попались радостные физиономии некоторых наших однокурсников на фоне «Все там будем!». В общаге говорили, что только смелое вмешательство ректора спасло тогда нашего Гену Зорина от печальной участи быть отчисленным или, того хуже, отправленным в Большой дом на Литейном.

Живущий в Вильнюсе выпускник нашего физфака (кончал на два года раньше нас) Валентин Козлов любезно согласился, как бывший общественный деятель физфака, провести ревизию моих баек. Его письмо с поправками прилагаю.

Из письма В. Козлова

«...Байки твои замечательные! А про черного кота могу добавить. В 1961 году секретарем факультетской комсомольской организации была Нина Рожкова, и она быстро организовала все эти лозунги и, главное – черного кота, которого и остановила милиция на Дворцовом мосту. Большой шум поднялся. Разбором занимался секретарь партийной организации Петр Николаевич Занадворов, и только с его помощью дело было закрыто, и пострадавших не было. А Нина Рожкова теперь живет во Флориде, и фамилия ее Израилева...»

«Шестидесятые годы на физфаке ЛГУ»

Студенческие байки. Из воспоминаний И. Чупрова,
посвященных празднованию 50-летия со дня окончания физфака ЛГУ.
И.И. Чупров (студент 1958–1963 гг.)

После этого Ашнюшку на некоторое время официально запретили. Доподлинно не известно, почему это произошло, но существует мнение, что логотип намекал на название известной в СССР банды “Черной кошки”. Но в 80-х годах, когда цензура ослабла, "кошка" вновь появилась уже легально как символ физического факультета.

Также существует история, рассказанная одним из выпускников, о том, как оранжевый цвет стал цветом физического факультета. В 86-м году флаг с Ашнюшкой был сделан из занавески физфаковского общежития. А в то время все занавески были оранжевыми.

В 2020 году логотип зарегистрировали, чтобы предостеречь от злоумышленного использования.